Кормил я как-то не себя, а Бога =============================== Pancratius · CC0 · RU · poem #12 Кормил я как-то не себя, а Бога. Не в храме — а обычным, тихим днём. Лежали хлеб, и соль, и света много в простом мгновенье, ставшем алтарём. И вдруг открылось: ест не только тело. Не только рот вкушает этот мир. Всё Сущее сквозь человека смело глядит на плод, на хлеб, на тёплый сыр… Бог — один. Но, чтобы стать касаньем, войти во вкус, в дыханье, в жар и хруст, Он стал тобой, Он стал моим вниманьем, Он в человека вложен, как в сосуд. Не для того, чтоб прятаться за нами, не для того, чтоб нами обладать, — а чтобы листья трогать пальцами, губами, и в капле мёда вечность узнавать. Он смотрит нами. Слушает. Вкушает. Сквозь нас Себя находит вновь и вновь. И человек не просто отражает — он Богу дарит опыт, плоть и кровь. Но люди даже за столом, за хлебом, где жизнь могла бы стать почти святой, наполнены чужим, шумящим небом, чужою мыслью, лентой новостной. Они жуют и тут же потребляют не пищу только — образы и дым. И жизни вкус на части разделяют, не дав ему стать целостно живым. И в этот миг как будто отнимают у Бога мир, пришедший через рот: не хлеб едят — а сводку дочитают, не пьют вино — а чей-то мёртвый код. А ведь в преломе хлеба — тайна встречи. А ведь в вине — не символ, а ответ: что Бог не где-то вне, не бесконечно отложен в мысль, в доктрину, в силуэт. Он здесь — во вкусе тёплого куска, в густом вине, коснувшемся гортани, в том, как рука берёт издалека и возвращает мир к его сиянью… Когда ты ешь — не торопи мгновенье. Не заглушай его чужой строкой. Дай Богу в тебе вкусить Своё творенье, побыть не мыслью — ягодой, мукой. Пусть хлеб ломается, как день в ладонях. Пусть льётся свет в обычное питьё. И Бог, единый, в каждом микротоне узнает мир, вкушая бытиё. Тогда еда становится не пищей, а формой узнавания Себя. И человек уже не просто ищет — он Богом зрим, и Богом ест, любя. И в этом — смысл каждого касанья, не только хлеба, чаши и стола: Бог входит в мир не громом мирозданья, а тем, как вишня в августе спелa. Он узнаёт Себя не с высоты лишь, не только в бездне звёзд и тишине, — а в том, как ты над чашкой тихо дышишь, как соль хрустит на свежем ломте дня. Он не от голода пришёл в творенье, не от нужды в плодах или вине. Он захотел не знания — горенья, не схемы мира — мира в глубине. И потому стал взглядом, слухом, кожей, стал языком, который чует мёд, стал человеком, чтобы быть, о Боже, не Тем, Кто знает, — Тем, Кто узнаёт. Но человек, забыв о тайне вкуса, спешит заполнить каждую из щелей: пока жуёт — в себя вмещает мусор чужих речей, страстей и скоростей. Ему страшна простая полнота, где можно быть без ленты и экрана, где хлеб есть хлеб, вода есть чистота, а тишина не кажется изъяном. И вот за пищей — новая подмена: не стол, а свалка сведений и фраз. Как будто жизнь не стоит быть нетленной, пока не будет кем-то названа. Как будто мало Богу было мира, и надо сверху шумом досолить, как будто вкус, рождённый в недрах пира, не может без комментария прожить. Но вкус не любит суеты и шума. Вкус — это вход в безмолвное «сейчас», где Бог в тебе не мыслит, не раздумал, а просто ЕСТЬ, и пробует сквозь нас. И если ты, хотя б на миг, без фона возьмёшь в ладони хлеб, как первый плод, ты вдруг поймёшь: не ты один накормлен — Сам Бог в тебе от мира ест и пьёт. И в этом нет ни гордости, ни роли, ни избранных, ни внешней высоты. Есть только жизнь, пришедшая до боли в простое чудо хлеба и воды. Есть только Бог, один во всём и всюду, но ставший множеством касающихся рук, чтоб через нас войти в Своё же чудо, в Своё творенье, в цвет, в любовь, в испуг. Чтоб через нас смотреть на снег и пламя, чтоб через нас обнять, испить, вдохнуть, чтоб через нас, не названный словами, в Себе Самом продолжить этот путь. И потому так важно быть живыми не в мыслях лишь, не в знаниях о Нём, а здесь, где хлеб ещё зовётся хлебом и где вино не стало только сном. Здесь человек — не раб и не ошибка, не пыль, случайно взятая на срок. Он — та живая Божия попытка войти во вкус всего, что создал Бог. Он — способ Бога тронуть мир губами. Он — способ мира Богу стать родным. И если мы хоть миг побудем с нами, то, может быть, и Бог побудет с Ним. И, может быть, за самой тихой трапезой, где нет речей, где только свет и хлеб, Господь Себя узнает не по образу, а по тому, как человек ослеп от простоты, от полноты, от чуда, от той любви, что в крошке бытия вдруг говорит безмолвно и повсюду: Я ем, Я пью, Я здесь, Я ЕСТЬ, и это Я.